Учитель, режиссер и провидец

02.10 09:23 Олег Сулькин

Новый фильм "Пленный" режиссера Алексея Учителя демонстрировался в программе Восьмой недели российского кино в Нью-Йорке. На кинофестивале в чешских Карловых Варах минувшим летом эта военная драма, снятая по рассказу Владимира Маканина "Кавказский пленный", принесла ее создателю премию за лучшую режиссуру. Сейчас Алексей Учитель, постановщик таких фильмов, как "Мания Жизели", "Дневник его жены", "Прогулка" и "Космос как предчувствие", снимает новый фильм, находясь в 90 км от Петербурга, в поселке Лосево, рядом с Приозерском. Туда я и позвонил Алексею, когда он выкроил время для беседы после дня съемок.

— Что за фильм вы снимаете, Алексей?

— Историю под условным названием "Густав". Оригинальный сценарий написал Александр Гоноровский, известный как соавтор сценария фильма "Первые на Луне". Очень интересный автор. Действие происходит в апреле 41-го и осенью 45-го. В Сибирь, в поселок Край, приезжают два немецких инженера строить мост. Один из них – с дочкой. В апреле мост сносит ледоходом, и их арестовывают. Дочка скрывается на острове и четыре года, до осени 45-го, живет там одна. Выживает. Ее находит герой картины, машинист, привозит в поселок. Девушка-немка не знает, что была война, а рядом с ней люди, которые были в плену у немцев. Необычная история с любовью, паровозными гонками, очень масштабный проект – во всех смыслах. Впервые буду снимать фильм с очень знаменитыми актерами. Владимир Машков в главной роли, Сергей Гармаш, Армен Джигарханян, Александр Баширов, Ксения Раппопорт. Будут и молодые актеры. Из фильма "Пленный" перешли Слава Крикунов и Юля Пересильд.

— Вы так увлеченно рассказываете… Чувствуется, что живете новым проектом. Так и происходит процесс отторжения от предыдущего фильма? Клин клином вышибают?

— Следующая картина должна быть еще более интересной и необычной. Для меня вообще большая редкость, когда я, не успев закончить один фильм, перехожу сразу к другому. Обычно мне нужно как минимум полгода, чтобы отойти от готового фильма и привыкнуть к новому своему детищу. "Пленный" был для меня безумно тяжелой картиной, но очень интересной.

— Война, конечно, всегда тяжелый материал. Или что-то еще сказывалось?

— Я никогда прежде не снимал картин о войне. У меня было много консультантов из числа офицеров и солдат, которые ходили за мной по пятам и говорили как, что и почему. Мне пришлось на съемках прожить полувоенную жизнь, и я, если не на шкуре, то на мозгах ощутил, что это такое – война. Поразительная вещь, когда ты общаешься с человеком доброжелательно, мирно, дружески. А потом вдруг оказывается, что он враг и его нужно убить. С этим трудно, невозможно примириться, как невозможно примириться с тем, что теперь я должен почему-то считать своих друзей-грузин врагами.

— Вы сами показываете неформальное общение федерального командира и пожилого чеченца, одного из явных духовных отцов сопротивления. Они пьют чай и водку, и чеченец просит у русского командира "калаши". Понятно, не на охоту ходить. Получается, что на низовом уровне – смертельная схватка, а в командирском эшелоне — коррумпированное соглашательство.

— Эта сторона войны меня меньше интересовала. Повседневная жизнь в военной зоне предполагает торговлю. Рассказ Маканина написан в 1994 году, еще до первой чеченской войны. Поразительно, что сейчас там, в Чечне, примерно такое же вялотекущее состояние дел, как и во времена, описанные Маканиным. Может быть, сейчас меньше торговли. Мы не знаем, кто этот пожилой чеченец. Может, представитель власти, может, "калаши" ему нужны для защиты своих интересов, которые сходятся с российскими. Мне хотелось передать бессмысленность ситуации, когда оружие отнимают в бою, потом продают врагу, а потом снова отнимают. Абсурдный круговорот.

— Заметно ваше желание точно расставить акценты, правдиво, без прикрас показать приметы фронтового быта. В рассказе это есть. Но есть и много новых сцен и деталей.

— Да, сценарий сильно отличается от рассказа и по подходу, и по количеству новых эпизодов. Все делалось вместе с Владимиром Семеновичем (Маканиным) и с его доброго согласия. Мне было важно создать художественное, но одновременно и документальное кино. Я искал актеров не из Москвы и Питера, не затертые лица, лица из толпы. Что касается деталей быта, то около меня всегда стояли майор и сержант, которые прошли две чеченские кампании. Хотя снимали не в Чечне, а в Крыму, весь выбор натуры я проверял на чеченцах, они мне говорили, похоже или нет. Скрупулезная документальность была мне необходима.

— Документальность чувствуется. Темпераментный инструктаж бойцов, который проводит майор, придумать просто невозможно. Наверное, какой-то реальный человек так сочно изъяснялся.

— Почему? Инструктаж придуман. Мы с майором-консультантом сидели два дня и правили это выступление. Не могли, конечно, передать всего словесного колорита.

— То есть вы сцензурировали мат, который в армейской лексике через слово?

— Безусловно. Делать картину в этом смысле строго документальную, по-моему, неинтересно и ненужно.

— В отношениях двух русских конвойных и юного пленного чеченца, в их странных сближениях некоторые критики увидели гомоэротические мотивы. Я не могу об этом не сказать, хотя знаю, что вы сердитесь, когда слышите такие утверждения.

— Для меня этот мотив отсутствует. В рассказе Маканина он отчасти присутствовал. И те, кто пишет о фильме, в основном ссылаются на рассказ. Нас бы это увело в другую сторону. Мне такое направление неинтересно. Наоборот, когда обычный парень с нормальными взглядами проявляет интерес и заботу к пленному, красивому мальчику, мне это кажется более жизненным. В этой простоте есть правда и символика.

— Выживание перед угрозой смерти оказывается высшим приоритетом для солдат. Но цена выбора не столь высока, как могла бы быть. Да, они сострадают и симпатизируют пленному, но это не столь ярко выражено, как могло бы быть. Представляю, как расписал бы их дружбу Голливуд, чтобы подчеркнуть жертвенность финального сурового решения. Как вы можете защитить свою драматургию от таких упреков?

— Я не собираюсь ничего защищать. Там есть и симпатия к пленному, и теплота. В сдержанности больше правды. От того, что мы поддали бы жару, толку мало. Должно быть жалко всех. Слово "пленный" относится ко всем троим. Это для меня принципиально. А насчет степени эмоциональности каждый судит исходя из собственных представлений. Мне эмоциональности достаточно, кому-то, может, нет.

— Еще один интересный момент. Чеченцы обвиняют русских, русские обвиняют чеченцев. Кто хороший? Кто плохой? В картине есть сильный эпизод, где чеченские подростки издеваются над русским пленным. У зрителя это вызывает неизбежный протест и понятные чувства. Мы знаем, что и по отношению к чеченцам со стороны русских были аналогичные проявления. Но в фильме этого нет. Есть, правда, момент, когда майор, принимая пленных, говорит угрожающие слова чеченскому снайперу, видя на стволе его винтовки отметки об убитых его пулями. Ясно, что снайпера ждут пытки и злая смерть. Но это слова. Визуальной симметрии нет, оттого возникает ощущение дисбаланса. Получается, что фильм снят с прорусских позиций.

— Я старался не быть ни на чьей стороне. Считаю пленными этой войны всех ее участников, — и с той и с другой стороны. А насчет дисбаланса... Это же не футбол, чтобы счет был всегда 1:1. Кстати, формально говоря, баланс есть: русский солдат душит чеченца.

— Это совсем другое. Он спасает свою жизнь, а там издеваются над беззащитным человеком.

— Повторяю, я не хочу брать ничью сторону. Сценарий диктовал развитие сюжета, и мы не ставили задачу соблюдать баланс.

— В Чечне вы показывали картину?

— Нет. Вероятно, это произойдет.

— А в России она шла?

— Только что состоялась премьера — сначала в Петербурге, затем в Москве. Я давно не видел, чтобы зал смотрел кино так тихо. В зале стояла напряженная тишина. Судя по лицам и отзывам, картина действует. В хорошем смысле – шок. К сожалению, после конфликта с Грузией картина наша стала слишком актуальной. Иногда мы смотрим на события отстранено, нас они будто не касаются. А когда начинают касаться... Вот у меня сын, ему 16 лет, и если не поступит в институт, заберут в армию, могут послать в горячую точку. Совсем по-другому начинаешь на все смотреть. На съемках я много общался с чеченцами, в частности с детьми.

— Что, вы их всех в Крым привезли?

— Да. Были и взрослые актеры из Грозненского театра, дети из танцевального ансамбля.

— А парень с совершенно непроизносимой фамилией, который пленного играет?

— Ираклий Мсхалаиа? Он по национальности грузин. Нашел я его совершенно случайно, в Москве, в грузинской школе. Его только что привезли из Грузии, до этого он жил у бабушки с дедушкой под Кутаиси. Практически не говорил по-русски. Диковатый. Никогда не видел столицы. Сам по себе очень похож на чеченца, описанного в сценарии.

— Русский душит грузина. Даже страшновато как-то. Вы, Алексей, провидец, оправдываете свою фамилию. Как в воду смотрели.

— Ну, это случайность, что он грузин. Не надо из случайностей делать выводы.

— Вы все свои фильмы показываете на Неделях кино в Нью-Йорке. Как, по-вашему, требует ли новый фильм дополнительных комментариев и разъяснений для американского зрителя?

— Когда мы показывали фильм отборщикам международных кинофестивалей и на смотре в Карловых Варах, я увидел, что его воспринимают не только как рассказ о чеченской войне. Такая ситуация могла произойти в любой горячей точке. Американский продюсер прислал предложение сделать римейк картины, перенеся ее действие в Ирак. Надеюсь, зритель в Нью-Йорке поймет все, что мы хотели сказать.